Виктор Пелевин. корпорация Транс Гуманизм

• TRANSHUMANISM INC.
• KGBT+

С чего начинается человек? С ранних детских впечатлений, сказал бы кукухотерапевт. И был бы прав.

Все течет, все меняется и остается таким, как было. Дважды войти в одну реку нельзя, а вот состариться и подохнуть на ее берегу без особого труда удается любому – и не надо даже особо вникать, тот это берег или нет.

— В восемнадцать любая девка думает, что мир – это театр, а она в нем Джульетту играет, по себе помню. А мир вовсе не театр, милая. Мир – это тир. И люди в нем не актеры, а мишени…

Все уже было когда-то в прошлом, но немного подругому.

– Слово «трансгуманизм», как говорит нам вокепедия, впервые употребил Данте Алигьери. Но в широкий обиход оно вошло в двадцатом веке, когда людям вообще было свойственно фантазировать по любому поводу, мечтать самозабвенно и не всегда научно. Как видно из структуры слова, речь шла о преодолении человеческой ограниченности, улучшении нашей породы и избавлении от болезней, старости и смерти. Трансгуманизм должен был основываться на достижениях науки. Можете сами прочитать списки телесных улучшений, которые предполагалось ввести…

У нее (у Мани) в черепе был социальный имплант, защищавший ее от ложной информации. А у папы никаких имплантов внутри не было (прим. — мозг был отделен от человека и плавал в спецрастворе. Он мог жить практически вечно. Сознание находилось в виртуальной реальности). Совсем наоборот, его мозг был окружен большим электронным эксплантом, способным превратить любую ложную информацию в стопроцентную правду.

В революцию плыли все. Человечество уходило от карбона, эмиссий, отходов, перепроизводства, перенаселения, инфекций. Цивилизация ужималась, становясь простой и экологичной; человек возвращался к природе, от которой так самонадеянно отпочковался – но уже со встроенным в голову социальным имплантом. Когда Маня слышала слова «зеленая революция» (иногда говорили «эколюция»), на ее глазах сами собой выступали слезы радости и она чувствовала приятное стеснение в груди.
По этому легчайшему стеснению, кстати, можно было отслеживать эмоции, в которых поучаствовал имплант.
Лет пятьдесят назад комики шутили, что человеческую цивилизацию оптимизируют до размеров, достаточных, чтобы обслуживать касту банкиров, и вся так называемая эко-революция сводится именно к этому. Потом, видимо, где-то внизу решили, что это слишком похоже на правду – и комики заткнулись.
А Маня пришла вот к какому выводу: если посмотреть на жизнь под этим невеселым углом, то ведь и прежде мир был устроен так же. Рабы обслуживали фараонов, армии – королей, рабочие – заводчиков, удаленщики – сетевых лордов, и так далее. Просто за кровавым мельтешением истории это было не слишком заметно.

Можно было замутить стартап и продать его баночным (прим. — людям, мозг которых находиться в подземных хранилищах) так хорошо, что набегало на собственную банку. В мире молодых талантов подобное случалось где-то раз в год – и потом из всех утюгов талдычили про общество равных возможностей.
Комики одно время намекали, что такие сделки заключают исключительно для пропаганды, поскольку все стартапы уже на стадии регистрации принадлежат баночным («крылья для крутого взлета в небо можно взять только в аренду»). Потом общественные активисты при «Открытом Мозге» обозначили это юмористическое направление оранжевым восклицательным знаком, и оно закрылось – из чего нетрудно было понять, что именно так дело и обстоит.

В конце концов, для социальной гармонии важно не только дать людям надежду. Еще важнее у всех на глазах кого-то ее лишить.

Неизбежны только смерть и налоги, гласила древняя пословица. С налогами вопрос еще можно было решить – а вот со смертью никак. Но житейская мудрость меняется с годами. Богатые люди поняли, что предлагаемый им шанс сохранить мозг – это одновременно и единственный способ сохранить деньги. Хотя бы их часть: баночная вечность стоила очень дорого.

Фонд Гольденштерна завладел через систему прокладок и промокашек не только всеми поисковиками, но и сетевой инфраструктурой. И во всех электронных изданиях Шекспира и Беккета слово «Гильденстерн» за один день поменялось на «Гольденштерн». Даже в отсканированных старых изданиях и рукописях. Во всех упоминаниях этих рукописей. И во всех упоминаниях упоминаний. Про Гильденстерна теперь помнили главным образом по первым названиям стартапа и фонда – эту часть истории трогать не стали.

Веселый намек поняли все. История человечества если и не была теперь частной собственностью фонда «Goldenstern All», то очень приблизилась к этому качеству во всех практических смыслах. Но Гольденштерн был нормальным прогрессивным парнем, не дурил, и мировая общественность смотрела на происходящее спокойно. Ведь что такое мировая общественность? Совокупность электрических разрядов в сети. А сеть сами знаете чья.
История, в конце концов – это просто назначенное людям прошлое. Оно бывает сегодняшнее, бывает вчерашнее, будет и завтрашнее. А жить, как учат нас сетевые гуру, следует исключительно в моменте, и рыпаться из него не надо, потому что он крайне узок, и места на всех может не хватить.
…
Гольденштерн не был тираном или исчадием зла. Он был просто невероятно крутым бизнесменом с изрядным чувством юмора, который хотел лишь одного – чтобы его оставили в покое. Его, похоже, не слишком интересовало происходящее в мире, но ему не нравилось, когда мир интересовался им. Так что никакого Гольденштерна в реальности не было. Просто потому, что так захотел сам Гольденштерн, а реальность в наше время – это платформа, находящаяся в частной собственности, и если вам что-то не нравится, вас никто не заставляет держать здесь свой аккаунт.

Маня избегала кукухотерапевтов. Все знали, что с ними лучше не связываться, поскольку они тоже люди, хотят выжить в сложное время, и не просто выжить, а выжить хорошо – и сразу найдут у любого кучу дорогостоящих расстройств, синдромов и болезней. Не зря слова «врач» и «врать» так похожи.

Поскольку все члены высшего руководства давно переехали в банки, Государственный Совет называли не иначе как бидоном , за что болтуны получали от своих кукух минусы в карму: конечно, не ГШ-слово, но все равно минус-термин, примерно как укуратор.

Впрочем, Прекрасному (Гольденштерну) могло быть интересно, как историю трактуют. Лицейский коуч не зря говорил, что понимание прошлого меняется чаще, чем женская мода – и становится настолько же обязательным. К тому же лицей был свободных взглядов, и принятая в нем трактовка событий сильно отличалась от официальной версии: сердобольский политрук (прим. — сердоболы — по описанию в книге похожи на коммунистов-большевиков), наверное, умер бы от сердечного приступа, услышав, чему здесь учат молодежь.

– История человечества вообще страшна, – возвещал коуч, – но история России – так называлось прежде Доброе Государство – горька особенно… Это, наверное, единственная великая страна, центр тяжести которой все время лежал за ее пределами. Во всяком случае, в культурном и духовном смысле. Сейчас я поясню. Смотрите на экран… Русский национальный поэт и создатель нашего с вами литературного языка, вот этот самый смуглый человек с бакенбардами написал когда-то по-французски другому русскому человеку, что правительство в России – единственный европеец … Как это понимать? Коуч предлагал понимать так: Россия под руководством единственных европейцев всю свою историю занималась совершенно не нужными её обитателям делами, плоды которых пожинали другие страны и народы. Как деревенский идиот, которого зовут с улицы в приличный дом помахаться в общей драке, а потом снова выставляют на мороз.
Что такое была история Добросуда на быстрой перемотке? Садомазохистический роман с доисламской Европой. Строить Северную Пальмиру (метко выбрали словечко, любой тартарен подтвердит) – а зачем? Назло интеллигентным шведам, чтобы зауважали при французском дворе… И пошло-поехало: помогать Европе решать династические вопросы и делить колонии; воплощать передовые учения из немецких пивных и французских университетов; возводить Красную Утопию в надежде на придуманную немцами мировую революцию – чтобы потом из последних сил отбиваться от их же солнечных ликвидаторов на амфетаминах, а отбившись чудовищной кровью, продать окропленную ею империю на металлолом, чтобы начать строительство новой, близкой по духу, но слабее в десять раз, и все из тех же самых кабинетов… Такие трехмерные многоходовочки со средним счетом в пять русских жизней за одну собачью. Начальство – щедрая душа. Главное, мудрая необычайно. А двусмысленный глагол «заложить» – самая суть родной истории.
Потом наступила эпоха вирусных эпидемий, гражданских и карбоновых войн, гуманного евроислама и искусственного интеллекта, …

– Человечество развивается нелинейно, – будто оправдываясь за что-то, объяснял коуч. – Если бы римлянину третьего века показали мир через триста лет, он решил бы, что цивилизация погибла… Житель карбона, попав в наше время, подумал бы что-то похожее. Но это, как замечательно выразился Г. А. Шарабан-Мухлюев, просто излучины прогресса … Нам есть чем гордиться.

– Итак, к чему же пришло в конце своей истории человечество? Бессмертные баночные элиты под землей, смертный обслуживающий персонал на поверхности, ветряки, конная тяга и мозг, чипированный у всех работающих на олигархию животных, – весело обобщил коуч. Это было свежо и даже дерзко – коуч как бы помещал своих слушателей и себя в последнюю категорию.

Пару веков назад писатель многословно и язвительно горячился:
– Одно и то же? В моих книгах? Это, знаете, как пустить собаку на вернисаж. Она обойдет все картины и скажет: «Ну что такое, везде одно масло! Я по три раза понюхала – тут масло, и тут масло, и тут тоже масло. Зачем столько раз одно и то же? Вот то ли дело на помойке при сосисочной фабрике! Говядинка! Баранинка! Свининка! Косточки! Кишочки! Разнообразие! Дивертисмент!» Я это к тому, что картины рисуют не для собак, и если какая-то любопытная сука забрела на вернисаж, ей лучше не предъявлять претензии художнику, а вернуться на свою помойку духа… Вот только эта сука все равно будет ходить на вернисаж, вынюхивать свои сучьи запахи – и, естественно, гадить в углу…

Сам процесс имел мало общего с филологическими штудиями и сводился к чистописанию – забытому и возвышенному древнему искусству. Мане нравилось выводить фиолетовые буквы стальным пером, слегка царапающим линованную серую бумагу. В этом был аристократизм: такое практиковали только в лучших лицеях.

«Трудно заставить человека понять что-то, если его зарплата зависит от того, что он этого не понимает». Эптон Синклер.

Кукуха (прим. — электронный прибор, выглядящий как ожерелье, бусы. Висит на шее) меланхолично надиктовывала ответ:
Чтобы понять эмоциональные и несколько графические образы из открытого письма нашего замечательного классика, следует вспомнить, что Герман Азизович (Шарабан-Мухлюев) застал еще древнесоветское время и был неплохо знаком с его культурой. В Советском Союзе было много писателей, они получали какие-то премии и выпускали много книг – но предки жителей Доброго Государства практически их не читали.
Причина была простой – чтобы стать советским писателем, нужно было совершить определенную последовательность душевных движений, в результате которых, как выразился сам Герман Азизович, «все внутреннее пространство художника оказывалось плотно и надежно заполнено помоями, гноем и калом». Впитывать творческий продукт такой души, хорошо зная, как она устроена в разрезе, было противно даже нетребовательным строителям коммунизма.
Прошел век, и все изменилось – буквально перевернулось. Теперь уже продукт западного художника превратился в засиженную тремя парткомами стенгазету, мимо которой лучше было проходить не глядя, как делали советские обыватели: понятно было, что внутри – линия партии плюс чье-то желание оседлать ее с профитом. Художник – на этот раз уже западный – оказался обременен таким количеством идеологических установок, что главной его заботой стало изображать расслабленную непринужденность, шагая по единственно разрешенному маршруту.
Но советские писатели хотя бы пытались сохранить себя среди нечистот – они создавали обитаемые острова духа. Западные художники не делали ничего подобного. Они без рефлексии подхватывали любую идеологическую директиву – как глисты, наперегонки спешащие навстречу каловым массам, чтобы вырвать у судьбы главный капиталистический приз: право остаться в организме еще на день…

 Научись с этим жить и перестанешь это замечать.
Это, конечно, было универсальным ключом ко всем человеческим проблемам. Но, как объяснила Офа (кукухотерапевт), человек не хочет решать свои проблемы. Он хочет от них избавиться.

Зачеты Анна Натальевна принимала в веселой игровой форме – следовало выбирать подписи под картинками на экране (например, так: «что изображено на рисунке? 1) Американский астронавт Дарт Вейдер без шлема 2) Сионист Боб Дилан, играющий на губной гармошке 3) Как русский человек, не вижу принципиальной разницы между личинами иудео-саксонской культурной экспансии»), причем за любой ответ что-то начислялось, так что завалить зачет было трудно даже на спор, хотя некоторым удавалось все равно.

Проанализируйте фразу из «Манифеста № 16» Г. А. Шарабан-Мухлюева: Нет и не бывает никаких «новых поколений», есть лишь непрерывно рушащийся в жопу самоотсос небытия, обманутый фейерверком корпоративного гипноза…
…
Кукуха начала диктовать на сеточку (прим. — в ухо). Маня обмакнула перо в фиолетовый омут всех и всяческих смыслов – и с удовольствием вывела на сероватой бумаге:
Для правильного понимания соленого как крымская галька «Манифеста № 16» надо вспомнить, что в позднем карбоне мировая закулиса взяла на вооружение так называемый культурный марксизм (который Г. А. Шарабан-Мухлюев метко охарактеризовал как «пестрое нижнее белье олигархии, скрывающее ее зловонную суть»). Сюда же относилась так называемая «identity politics». Олигархическая пропаганда мастерски мимикрировала под свежий и звонкий голос нового времени, долетающий со всех сторон сразу, и многие люди искренне принимали спонсируемое плутократией промывание мозгов за «прогресс».
Пропаганда делила эксплуатируемых на «группы идентичности» по таким признакам как секс-ориентация, гендер, раса, пол и возраст, часто во всевозможных комбинациях (типа «коричневый транссексуал за сорок») – и раздувала фиктивные противоречия между группами, чтобы не дать людям осознать их общую заинтересованность в ликвидации олигархического империализма, нищеты, кровопролития и эксплуатации. Сама же олигархия становилась при этом как бы невидима – мало того, она получала функцию арбитра и модератора в искусственно насаждаемых ею культурных войнах…
Все они начинаются с разных букв, – писал об этих терминах Г. А. Шарабан-Мухлюев,  – но расшифровываются одинаково: «отсосал у олигархии и умер». Именно в этом и убеждались друг за дружкой все эти -умеры (прим. — имелось в виду названия поколений: бэби бумеры, зумеры) на личном опыте, но свежая партия смертников никогда не слушала предыдущую…»

– Хорошо, – сказала Маня. – А хоть что-нибудь про свою религию вы можете объяснить? Чемодан пожал плечами.
– Она в целом такая же, как и другие, – сказал чемодан. – С одним отличием. Она истинная. А остальные ложные.
– Почему?
– Религия, – ответил чемодан, – это обещание, что душе станет хорошо, если она будет совершать одни действия и избегать других. Так?
– Ну, примерно.
– В остальных религиях обещание дается, но не выполняется. Пока человек жив, это объясняют нарушением завета с богом. Завет всегда составлен так, что не нарушить его невозможно. А выполнение главного подряда начинается с момента смерти заказчика. И происходит в другом измерении, куда никто не может заглянуть. Кроме служителей культа – если им, конечно, верить. Гениальная схема, да?
– Да, – сказала Маня. – Лучший бизнес на свете. …

Лучший способ избежать проблемы – не ходить туда, где она возникнет. К этому, если разобраться, и сводится вся житейская мудрость.

Однако Сасаки-сан знал, что всякий успех таит в себе семена упадка. Жизнь – это гонка на ведущем к смерти серпантине, и почивать на лаврах следует на бегу.

Интерес баночных якудз, временно притянутый его куклами (прим. — роботы-самураи, сражающиеся на мечах), возвращался к боям между живыми телами. Бойцы некрасиво лупили друг друга цепами и бейсбольными битами – но зато в очки зеркальных секретарей брызгала настоящая кровь. Высочайшее искусство снова проигрывало балагану. Как всегда.

Все-таки прогресс существует – и странными метастазами проникает даже в область духа.

Водопад красив. Он кажется вечным. Но никакого «водопада» нигде, кроме человеческой поэзии, нет – в реальности есть лишь вода, срывающаяся с уступа, чтобы разбиться об острые камни внизу. Вечная казнь реки, как могла бы написать какая-нибудь одухотворенная капля в надежде прославиться среди капель, летящих рядом.

Иван подошел к окну поглядеть на белый свет. Небо над Москвой было синим и почти чистым – только на высоте висели полоски легчайших перьевых облаков, похожих не то на ребра скелета, не то на следы воздушного парада. (прим. — описание рассеивающихся химтрейлов) Такого парада, подумал Иван, где вместо самолетов ангелы…

Религиозная вера – эмо-компенсатор второй сигнальной системы, говорил университетский батюшка, она сглаживает нестерпимые смыслы, порождаемые хаосом сталкивающихся слов.

Оркестр заиграл веселый и страшноватый военный марш – одну из тех мелодий, под которые люди, верящие в распятого бога, ходили когда-то на рандеву с картечью. Задолго до чипов. Задолго до банок. Задолго до карбоновой эры. Как свежо, должно быть, было на земле! От живших тогда остались только битые артефакты да кости, а музыка словно вчера написана, и до сих пор от нее томится и вздрагивает сердце. Кажется, вот прямо сейчас откроются раззолоченные двери – и то ли мазурку танцевать, то ли в бой…

Над толпой взлетел сердобольский штандарт: красное полотнище, на нем белый круг с ушастым черным кроликом в галстуке-бабочке. Древнее партийное знамя, введенное сердобол-большевиками, когда Михалковы-Ашкеназы запретили всю незарегистрированную символику.

Кукуратор вздохнул. Почему, господи, ну почему рабу твоему каждый раз требуется оправдание, чтобы согрешить? Грех неизбежен – но не ты ли сам захотел, чтобы все было так? Или я чего-то не понимаю…

Жизнь, по сути, и есть тот промежуток времени, когда ты еще можешь меняться по своей воле. Смерть – это когда ты начинаешь меняться уже не по своей.

Да. Теперь ты знаешь, Миу. Вот так пахнет самый сильный кот. И никак иначе. Глупые инстинкты потому и гонят тебя прочь от этих желтых тестикул, что подлинное величие начинается там, где кончается понятное животным слоям мозга. И сейчас инстинкты выносят свой убогий вердикт тому, что неизмеримо их выше. Но у тебя есть слова, чтобы связно и стройно думать обо всем на свете.

Адвокат увеличил рисунок-мем с пародией на программный граф. От вопроса «Я котик?» расходились две стрелки с надписями «Да» и «Нет». Под стрелкой «Да» был оператор «Покушаем и спать». Под стрелкой «Нет» – оператор «Кисдуем на работу».

На Дмитрия повеяло экзистенциальной стужей – в провинции, похоже, жилось несладко.

В ту же ночь Дмитрию приснился кошмар – толпа крашеных крэперов (прим. — уличных певцов в стиле рэп) в чешуе и желтых перьях под дикую начитку штурмовала пулеметную точку на горе, а тех, кто бежал назад, косил другой пулемет. Во сне было понятно, что пулемет на самом деле один и тот же, а причина иллюзии – шарообразность всех земных смыслов и вечная русская вина перед каким-то мутным начальством (то ли местным, то ли мировым, то ли опять как с пулеметом).

В буфете он ударял по ликерам с пирожными – сахарная наркомания почему-то не преследуется, хотя куда вреднее множества незаконных привычек.

Граф Толстой учил, что смысл жизни, ускользавший от философов и мыслителей из высших социальных каст, давно уловлен русским крестьянином – но не в виде некой умозрительной идеи, которую можно упаковать в слова и превратить в предмет дебатов, а в качестве простого и сердечного отношения к жизни, смерти и миру.
Смыслом жизни была сама жизнь, полная любви к другим людям и природе – такая, как у русского землепашца. Для подтверждения своих гипотез Толстой (как и Пушкин до него) искал близкого общения с крепостными.

Дмитрий долго разглядывал в телескоп поверхность Луны. От нее веяло мрачной тайной – под туманом (прим. — легкое наркотическое курево) она походила на стену, у которой четыре миллиарда лет назад расстреляли восставших ангелов.

Существовали способы несколько очеловечить встречи в шалаше (прим. — Дмитрий, не найдя лучших возможностей, перепрограммировал робота-женщину для оказания ему секс услуг). Тюнинг оплачивался дополнительно, но того стоил. Оказалось, например, что прямо к импланту Нютки можно подключить сетевой конспирологический канал «Ватинформ» – и в минуты отдыха Нютка своим грудным голосом стала зачитывать последние недостоверные новости. Дмитрий настроил систему так, чтобы Нютка переходила к следующему сообщению после двух хлопков в ладоши.
Теперь ему казалось, что он крутит роман с грамотной и хорошо информированной активисткой – правда, неясной политической ориентации.

Все было почти по-настоящему. Почти. Но, как сказал за неделю до смерти тот же Васюков, «по-настоящему» никогда не бывает по-настоящему, поэтому «почти» – самое окончательное из осуществимого в нашем мире… Дмитрий склонялся к мысли, что Васюков был почти прав.

(прим. — Дмитрий удалил программу из памяти Нюты) Только теперь Дмитрий почувствовал, что сделал что-то скверное. Это было как утопить котенка, даже не понимающего, зачем и почему он появился на свет. Не то чтобы преступление – а просто одна из многочисленных мелких мерзостей, делающих этот мир тем, что он есть… Дмитрий яростно замолотил по клавиатуре, но было уже поздно.

Вот это казалось хорошим способом выбраться из западни: пролезть через проволочную брешь, подойти к зеву трубы и шагнуть под стальной утюг, со свистом выносящийся из мрака. Он даже не успеет ничего заметить. И перестанет наконец испытывать непрерывное омерзение от трения органов чувств о мир.

А есть ли у старого бога сила? Если бы он пожелал, мы видели бы его в славе ежеминутно, как видим Прекрасного (Гольденштерна). Почему он не захотел, если он благ? Ведь одного вида его хватило бы, чтобы удержать мятущуюся душу от греха и падения… Как мы называем отца, который спрятался от семьи и оставил детей на произвол судьбы, открыв их всем веяниям зла? Не таков ли наш создатель? Или мы не понимаем, кто наш создатель на самом деле – и зачем мы ему?

– … Тогда я подключаюсь в ручном режиме. Вот как сейчас.
– И что дальше?
Розенкранц пожал плечами.
– На этот случай предусмотрены стандартные процедуры.
– Да, – сказал кукуратор, – понимаю. Я полностью в вашей власти. И вы ею злоупотребляете.
– Почему?
– Вы по своему выбору переносите меня из одной симуляции в другую. Вы изменили мое лицо. Нарядили в шутовские лохмотья… «TRANSHUMANISM INC.» давала мне гарантии, что мое личное измерение всегда останется…
– В вашем личном, мой друг, нет ничего личного, – перебил Розенкранц. – Все, что вы считаете «своим» – это обрывки чужих историй, собранные вместе вашим мозгом… Даже атомы, из которых вы сделаны – редкие потаскушки. Вы и представить себе не можете, где и с кем они блудили последние десять миллиардов лет. Так что давайте просто выпьем за встречу…

– Булгаков жил в Советской России, – сказал Розенкранц. – Очень давно, при красном тиране Сталине, которого вы часто цитируете в своих речах. Булгаков был русский православный человек, повидавший войны, революции, освобожденный народ-богоносец и его так называемых освободителей. Под конец жизни он создал великий роман, захвативший многие тысячи душ. В этом романе героев спасает не бог, а дьявол. Хоть какой-то выход, понимаете? Булгаковский дьявол-спаситель гастролировал в Москве в антураже средневекового синьора, с соответствующей свитой. …
– Вы, значит, дьявол-спаситель?
– Ничего не гарантирую, – ответил Розенкранц. – Ваше спасение зависит только от вас.
– А от чего я спасаюсь? Не от вас ли?
Розенкранц улыбнулся.
– От меня спастись невозможно, мой друг. Вы спасаетесь от своего любопытства. Оно завело вас слишком далеко. Теперь вы либо удовлетворите его до конца, либо…
– Либо что?
– Либо не удовлетворите, – сказал Розенкранц и засмеялся.

… А как выглядели вы сами?
– Для кого? Все виды в глазах смотрящего.

– Буду краток, – сказал Розенкранц, – поскольку повторял этот рассказ самым разным Гольденштернам много раз, и он страшно мне надоел. Мы древняя раса, научившая людей речи и подарившая им вторую сигнальную систему. Мы действительно вампиры, но сострадательные и гуманные. Мы вывели вас, как вы – дойную корову, чтобы пить ее молоко. Вы – наш скот. (прим. — отсылка к книгам Пелевина «Empire V» и «Бэтман Аполло»)
– Вы правда пьете кровь?
– Нет, конечно. Мы питаемся тонкими вибрациями, которые производит человеческий мозг при столкновении различных гештальтов, химер и прочих второсигнальных объектов. Мы с младенчества программируем вас для этой цели через различные индоктринации и всасываем энергию, которую люди излучают, пытаясь удобно устроиться в бытии и перехитрить всех остальных. Если совсем коротко, мы пьем смысл вашей жизни. Именно поэтому вы никак не можете его найти.
– А как вы этим смыслом питаетесь?
– Долгий разговор, – ответил Розенкранц, – и детали здесь неважны. К тому же это описано в книгах. Важно то, что мы, как и люди, стремимся вести хозяйство эффективно. Мы поднимаем надои. Еще в карбоновую эру мы трансформировали человеческую культуру так, чтобы получать максимальную отдачу с каждого человека, используя даже сон. Мы думали, что дошли до предела возможного. …
Кукуратор сделал серьезное лицо.
…
— … Сперва цели казались взаимоисключающими. Но вскоре мы поняли, как поступить. Уже догадываетесь?
– Очень смутно.
– Нужные нам вибрации производит человеческий мозг. А тело живет в физической реальности, где все процессы идут медленно. Мозг сам по себе способен функционировать гораздо быстрее. … И тогда наши ученые и экономисты задумались: а почему бы не отделить мозг от тела? … А вместо прежних продуктов потребления можно продавать мозгу токены, связанные с переживаниями и состояниями ума. Все эти таеры и эксклюзивы. (прим. — статусы в виртуальной реальности) Технологии придумали еще в карбоне…
– Понятно, – сказал кукуратор.  – Вы решили получить над нами полную власть.
– Не говорите глупостей. Полная власть была у нас и так. Мы решили увеличить скорость человеческих переживаний, максимально разогнав мозг. В позднем карбоне вы делали то же самое с компьютерами – у вас это называлось «оверклокинг». Если ускорить человека в два раза и заставить его прожить две жизни за время одной, мы получим в два раза больше баблоса… (прим. — питательной энергии)

– Мозг, съезжающий с первого таера во тьму забвения, становится одной из наших рабочих ламп. Знаете, как выглядит будущее человечества? Напряженно гудящие на полках подземных оранжерей мозги, разогнанные на полную мощность. Понятно, надо оставить на поверхности возобновляемый биоресурс, но совсем небольшой. Цивилизация становится зеленой и бездымной. Мы сделали расчеты – даже не нужны новые мозги, достаточно разогнать те, что уже в банках. Но любители вечности все прибывают и прибывают. Поэтому мы не торопим события. Мы выполняем свои обязательства и никуда не спешим. Мы честные партнеры. Рано или поздно срок кончится у всех…
– Понятно… А что чувствуют ваши лампы?
– Вы, как государственный деятель, должны понимать, что это неважно, – ответил Розенкранц. – Совершенно не важно, что они чувствуют. Обычные человеческие переживания, не хуже и не лучше.

– А что такое тюрьма «Новая Жизнь», про которую говорил Ахмад? Кто там сидит? Чем они занимаются?
– Те, кто там сидит, не знают, что они в тюрьме, – улыбнулся Розенкранц. – Их там очень много. И со всеми происходит одно и то же… Неужели не догадались?
– Догадываюсь, – вздохнул кукуратор. – Гольденштерн, выходит, тоже трудится?
– Трудится, конечно. И вы трудитесь. Все в этом мире работники, разве духовник вам не объяснял?