— Путь правой руки – совершенствование духа, целью которого является сам дух. Человек не нацеливается ни на какую материальную и даже духовную цель – а идет, так сказать, к вечному свету сквозь постоянно меняющийся ландшафт. Это путь святого. Святой равнодушен к побрякушкам и часто находит лампу, спрятанную в дальней комнате. Иногда он ее даже не трогает. Иногда – освещает ее лучами путь для других.
– Я понимаю.
– Левый путь может быть разным, но целью его обычно являются золотишко и брильянты – как в прямом смысле, так и в метафорическом. Адепт, так сказать, вынуждает богов подвергнуть его соблазну именно с целью соблазниться. Если же продвинутый последователь левого пути устремляется за самой лампой – а такое тоже бывает – то лишь потому, что знает о ее волшебной силе и хочет использовать ее в эгоистических или магических целях. Но сила лампы такова, что нередко ее свет преображает даже подобного жулика.
Я кивнул.
– Другими словами, на пути правой руки духовные и магические силы – например, способность к чудотворству – являются побочным эффектом поиска истины. На пути левой руки, наоборот, истина может быть найдена в качестве довеска к оккультным силам. Что, конечно, крайне унизительно для истины.
Путь правой руки – торная дорога к высшему вместе со всем миром, без всяких шорткатов.
Путь левой руки – это попытка попасть в рай прямо в калошах с помощью трюков и черной магии…
– А это возможно?
Ломас улыбнулся.
– Как посмотреть. Некоторые утверждают, что именно такой услугой и торгует наша корпорация.
– Значит, правый и левый пути противоположны друг другу?
– Бывает, что они пересекаются в бесконечности. Но отнюдь не всегда. Обычно адептам не хватает жизненного срока. Последний великий учитель Запада, приходивший на смену Христу, вообще не проявил интереса к истине – а только совершенствовал свои оккультные способности для корпоративных разборок.
– Вы про Антихриста? – спросил я.
– Про Гарри Поттера, – ответил Ломас. – Мир пал слишком низко, чтобы заслужить Антихриста.
– Продажа души, Маркус, это не разовый акт, а многолетний процесс. Больше похоже на запутанные кредитные отношения с банком.
– Клиенты «Левого Пути» – мировые дигнитарии. Бизнес-лидеры. Моральные и духовные авторитеты. Финансовые маяки человечества. Если общественность узнает, что в свободное время они идут по пути зла, это может привести к негативным имидж-эффектам. Общественность возмутится.
– Я сильно сомневаюсь, – сказал я.
– Почему?
– Во-первых, – ответил я, – все зависит от того, кого мы назначим общественностью.
Во-вторых, если корпорация не включит мнение общественности в меню, про него никто никогда не узнает.
В-третьих, придется долго объяснять, что такое левый путь.
В-четвертых, люди не станут ненавидеть мировую элиту сильнее. Это невозможно технически.
Паста, лазанья, пицца – все эти изыски изобрели, когда в осажденных городах месяцами было нечего есть, кроме муки, окаменелого сыра, старого масла да крыс. Средние века в Италии – это сплошные городские осады. Ну и черт бы с ним, но человечество настолько доверчиво, что поверило, будто сыр с крысами на раскатанном тесте – это вкусно, полезно и стильно (опытные маркетологи знают, что последняя бирка заставит уязвленного пролетария купить даже пирог с говном).
Интересно, есть ли душа у Бога? Кажется, ни один теолог не задавался этим вопросом – а зря.
Впрочем, гнева высших сил я боялся не слишком. Бог достаточно наказал меня, заставив родиться в этой юдоли; на Страшном суде я скажу, что остальные мои действия вытекали из этого прискорбного обстоятельства. Впрочем я туда вообще скорей всего не пойду. Не люблю судиться.
Увы, любые привычки ума со временем ведут к заблуждению, ибо мешают нам видеть меняющийся мир непредвзято. Они удерживают нас в прошлом.
Интересным, однако, было другое – я ясно видел это в случае с Мойрой (прим. — старая служанка в купленном доме, не захотела уходить), но разве со мной дело обстояло иначе? Когда я последний раз инспектировал свои внутренние чуланы с рухлядью (прим. — здесь: «рухлядь» это ментальные привычки)?
Иногда, впрочем, мой ум затихал совсем, и в один из таких моментов я услышал тот же внутренний голос, что прежде посоветовал мне использовать две комнаты (прим. — для тренировки телепортации). «Пространства нет. Поняв это, можно оказаться в любой его точке». И я постиг секрет.
….
«Пространство» и есть то самое представление, которое не дает магу свободно перемещаться в пространстве. Стоит отказаться от него, и проблема исчезнет… Именно в ту секунду в моем сердце сверкнула вера, способная сдвигать горы. Я велел мирозданию подчиниться, вложив в это действие всю душевную силу – и ощутил, как содрогнулась Вселенная.
Вряд ли я совершал серьезный грех с церковной точки зрения. Ученики были предупреждены, что платой за обучение будет душа. Но они почему-то рассматривали ее как некий отличный от них предмет, который можно отдавать в залог, продать и весело жить дальше, а под занавес жизни вернуть с помощью покаяния. Свою судьбу они заслужили. (прим. — ученики погибли)
Я не отнесся к этим словам слишком серьезно – многие знатные люди балуются колдовством и полагают себя черными магами, убив ворону или петуха во время какого-нибудь нелепого ритуала. В наши дни дипломами о продаже души хвалятся все вокруг, но большинство выписывает их себе собственноручно.
Мне пришло в голову, что любой сеньор уже в силу власти над чужой жизнью и смертью идет по левому пути, даже если не интересуется оккультными науками специально.
– Есть простое правило, – сказал он, – понять которое следует любому властителю. Ни одно из человеческих учреждений не может превзойти своей добродетелью общую человеческую природу. Новизна учреждений и мудрость учредителей способны создать иллюзию, что подобное осуществимо – иногда на века. Но время расставит все по местам, мой друг.
– Вы верите, что контекстная религия помогает искупать грехи? Не слишком ли вы доверяете сетям?
– Я им не доверяю вообще, – ответил Ломас. – Но они многое делают лучше нас. Как ни горько такое говорить, следующая большая религия человечества тоже скорей всего будет создана искусственным интеллектом.
– Вы понимаете, что из этого следует? – спросил я.
– Что?
– Тогда и само спасение окажется наведенной через имплант симуляцией. Последней и окончательной. А с баночниками это совсем просто…
– Вы говорите опасные вещи, – сказал Ломас и погрозил мне пальцем. – Осторожнее.
Я покосился на портрет Гольденштерна на стене.
– Не будем про банки, согласен. Скользкая тема. Я про нулевой таер. Мощности социмпланта хватит не только для активации религиозного чувства, но и для прощального поцелуя божественной любви… Уйти в свет… Гарантированно раствориться в вечном счастье… Вы говорили, что корпорация знает нейрокорреляты религиозных состояний – но ведь и для большинства классических загробных видений они тоже известны, разве нет?
Ломас кивнул.
– Значит, и воспроизвести их нетрудно. Сеть сможет организовать перемотку памяти и голливудский отъезд души в закат по канонам любой религии. Но цену на счастливый конец, скорей всего, задерут до неба. Появится специальная ипотека спасения , под которую надо будет брать кредит в восемнадцать лет, и потом всю жизнь…
– Маркус, – перебил Ломас, – не плюйте мне в душу. Я все-таки епископ.
– А если кто-то не захочет платить, стращать будут сами знаете чем… Ад можно включить через то же самое железо. И корпорация тоже знает, как.
Ломас раздраженно махнул рукой.
– Думаете, такой бизнес невозможен?
– В нашей юдоли возможно все, – ответил Ломас. – Но есть один важный нюанс, похожий на каламбур. Мы всю жизнь спасаемся от сего мира. Вот только само спасение… Оно не от мира сего.
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – сказал появившийся за экраном священник. – Господь любит тебя и готов простить. Как твое имя и сколько прошло со дня твоей последней исповеди?
Голос исповедника звучал глухо и тихо. В нем слышалась усталость – и странная теплота. Можно было подумать, что он верит в то, что говорит.
Мы не способны видеть сквозь зеркало сознания и не знаем, что за ним прячется… Может быть, там целый зрительный зал.
Я не знал рецепта изготовления маски до того, как создал ее. Мне был понятен лишь общий контур процедуры. Я слышал от Эскала – лицо копируемой жертвы будет обезображено. И еще я по опыту представлял, что окажется в моих руках: маску капитана я видел. Именно ее подобие и сотворили мои пальцы, проникшие вслед за волей в пространство чистых смыслов.
Все шло хорошо. Но боги не терпят, когда у нас все получается – ибо зачем в таком случае людям молиться?
Вообще, богам на заметку – к способности менять свой облик должно прилагаться ясновидение, иначе трудно не заблудиться в лесу чужих привычек.
Огромное влияние оказали на меня прозрения Поршнева, еще в прошлом веке раскрывшего главные технологии либеральных суггесторов в годину российских неустройств. Я мечтал отлить свое понимание проблемы в труд, объясняющий нашу цивилизационную немощь, и даже придумал название: «Пролегомены к Просранному, или Тотемом по Табу».
Первая часть моего опуса была о том, что со времен крещения славяне отдают свою надстройку на аутсорс, отчего в наши дни их способен надолго загипнотизировать любой бродячий цирк. В антрактах же нас месмеризируют европейские масоны, обучая видеть в зеркале жопу, и это главное содержание нашей вольнолюбивой культуры.
Вторая часть была о связи между муравьиными зомби-микрогрибами и корпоративными медиа. Параллель была следующей: медийная нервная система общества, информирующая людей о надвигающихся бедах, становится главной бедой сама – примерно как в случае с муравьем, управляемым грибами-паразитами.
Параллель была следующей: медийная нервная система общества, информирующая людей о надвигающихся бедах, становится главной бедой сама – примерно как в случае с муравьем, управляемым грибами-паразитами.
Зомби-грибы действуют на нервную систему насекомого, заставляя его подниматься на высокую точку, где гриб выпускает споры. Есть и другие похожие биотехнологии – например, волосатики и нематоды принуждают кузнечиков и сверчков искать воду и прыгать в нее, чтобы червь мог покинуть их тело. Нечто близкое делают паразиты гусениц и корпоративные СМИ.
Узнать, что чувствует в такой ситуации муравей или кузнечик, трудно, поскольку среди зараженных насекомых не проводят опросов общественного мнения. Но понять это можно косвенно, анализируя собственное психосоматическое состояние после просмотра новостей. Трудно поверить, но целые народы до сих пор не понимают, почему национальные медиа постоянно велят им «искать воду». Мало того, несколько раз воду почти нашли, но мир каким-то чудом уцелел.
– А о чем ты думал?
– Да о том же, о чем всегда. Сколько ка за бутылку, выдержу ли по печени, не арестуют ли счета, не возбудят ли дело, не плеснут ли полония с новичком, и если да, то кто именно, не отнимут ли третий паспорт, кого лизнуть, кого куснуть, не пора ли на ютубе показаться, и как все это сбалансировать, чтобы удержать под контролем…
– Ты это думал, когда вино пил?
– И ты думаешь. Причем постоянно.
– Я – нет. Я на вкусе сосредотачиваюсь.
– Я тоже так считал, – улыбнулся Деньков. – Но это и есть вкус вина за двадцать ка. Когда крутишь в башке такую вот херню, и даже не подозреваешь.
– Почему не подозреваешь?
– Потому что думаешь таким местом, куда заглянуть не можешь. Мысли раньше тебя появляются. Ты сам – всего лишь их последовательность.
– Но я отличаюсь от мыслей, – сказал я. – Хотя бы тем, что я их помню, а они меня нет.
– Это не ты их помнишь. Просто одна из мыслей всегда о прошлых мыслях. А ты – их наслоение. Они как фон, а ты – силуэт из темных пятен… Где темнее, там и ты, потому что где темно, там страшно, а где страшно, там твоя конура.
– Божий рай, откуда человека выперли – он ведь был из простоты. Она до сих пор с нами. Любое чувство, всякое переживание в своей чистоте – это дар божий. Цветочек, который Господь для нас с тобой специально вырастил. Если принимать и отпускать каждый лепесток так как он прилетает и улетает, это и будет рай. Но мы в своем ослеплении залили все бетоном, открыли на бетонном пустыре офис и стали вычислять курс обмена, хотя все меняется само и ни о чем нас не спрашивает… Адам с Евой, когда их из рая прогнали, никуда не уходили. Если бы ушли, могли бы вернуться. Они, как просрались после змееинтеграции, увидели на месте рая ад. И появилось все вот это…
Деньков обвел рукой гостиную.
В Египте, продолжал щебетать мой ум, наслаждения владык были утонченней наших. Египетские цари считались божествами. Им не приходилось притворяться, что они разделяют с рабами одну и ту же мораль.
В жизни мы только и делаем, что уворачиваемся от несущихся в нас вирусов, метеоров, сосулек, повесток и дронов. Какой-то из снарядов судьбы рано или поздно настигает нас. Что же, мы сами себе все это намайнили? Не очень умно. Или человек сам не понимает, что творит? Но можно ли в таком случае всерьез называть его творцом?
Мэйнстримное воззрение полагает, что мозг – это приемник с дешифратором, собранный на нейронах и химических трансмиттерах. Он интерпретирует реальность, никак не зависящую от нас, причем даже эта интерпретация не вполне нам подвластна, хотя мы можем влиять на нее, меняя свои прошивки. В целом результат обусловлен не столько нашим намерением, сколько опытом.
А тайное постижение шепчет, что наш ум на самом деле есть проекционный аппарат, проецирующий из себя не только картину на стене, но и саму стену, и это не сознание генерируется мозгом, а симуляция мозга создается бестелесным и непостижимым сознанием, которое есть Бог.
….
Бог, Источник, Архитектор Симуляции (как его ни назови) похож на кота Бегемота – он будет весело отвечать со своей люстры целой обоймой из браунинга на каждый вопросительный выстрел человеческого разума, и я не берусь судить, познаваем ли мир, но все мы точно передохнем задолго до того, как у него кончатся патроны. Одна астрофизика чего стоит.
И не ищи сволочей, бро. Ты сам и есть первая.
Но что ты хочешь выгадать?
Куда пойдешь прятать? В каком сне зароешь клад? И, главное, когда за ним придешь? Клады, они ведь потому и клады, что за ними никто не вернулся. Даже самые ушлые миллиардеры, родившиеся сто тридцать лет назад, уже потеряли все бабло. Вдумайся в это, брат банкир, и тебе станет не по себе.
Так можно ли спасти человека?
А можно спасти солнечный луч? Можно законсервировать его в банке?
И главное, надо ли?
Ты хочешь сохранить свое сознание?
Но сознание вовсе не твое. Это ты – его. И дольше, чем на сто лет, твоя аватарка ему просто не нужна.
Да, создавать мир и сознавать его – одно и то же. Но есть нюанс. Это не ты сознаешь (или создаешь) реальность, как думают запутавшиеся в местоимениях солипсисты, а сознание сновидит «тебя» – и через тебя твой мир. С инженерной точки зрения это самый экономный способ генерации. Зачем просчитывать симуляцию в тех местах, диапазонах и спектрах, где никто ее не увидит?
Мы даже не проекторы. Мы сменные объективы.
Но сознание сновидит «тебя» таким причудливым образом, что «ты» начинаешь дрожать за свою эфемерную жопу и девять миллиардов раз в секунду бежишь по поверхности «земного шара» к успеху, вгоняя землю в спин, от которого все, включая тебя самого, воют от ужаса.
Но даже этот ужас – не твой. Так развлекается Бог, придумавший сей веселый аттракцион и усевшийся на всех его лошадок сразу.
Бог из этой пантомимы не выходил ни на миг. Наоборот, он ее единственный реальный участник. Он создает мир постоянно через линзы наших умов. Через них же он свое творение созерцает. И если в этом 3D-колизее появляется персонаж, призывающий перековать мечи на орала, люди не зря подозревают, что он немного романтик.
И разве я сказал сейчас что-то новое? Мы создаем мир. Мир создает нас. Мы все дети Бога. А Бог есть любовь. В смысле, к зрелищам.
Так что нам делать в этой суровой жизни?
Да просто крутить педали. Если перестанем, педали начнут крутить нас. Никакой свободы воли нет и не может быть. Так Денькову и передайте.
Гордись и ликуй, брат-крутила, ибо ты есть попкорн вечности и лицо, особо приближенное к Господу.
Не ты крутишь педали. Это Бог тебя крутит. Смотрит на тебя и думает – вот этот, интересно, поймет?»
– Знаешь, почему никто и никогда не видит Бога?
– Почему?
– Потому что кроме Бога ничего нет. Но он себя так не называет. Мало того, он не пытается себя осознать и увидеть, чтобы не пришлось этого «себя» отрисовывать, а потом хоронить. Когда у людей возникает желание посмотреть на Бога, появляется то, чего видеть нельзя, и те, у кого это не выйдет. Об этом, в сущности, весь «Дао Дэ Цзин».
Учитывая привычки самого Эскала, такое предположение было естественным. Верно говорят мудрецы – глядя на мир, мы видим только собственные отражения…
– Гримуар велел утвердиться на троне. У меня нет уверенности, что это уже произошло.
Ломас засмеялся.
– Такой уверенности у вменяемого властителя не появится до смерти.
– Что еще скажете по поводу своей контекстной веры? Уже не как Марко, а как Маркус?
Я пожал плечами.
– По-моему, Вольнобег мало чем отличается от большинства религий. Седатив для трудящихся.
Главные женщины в нашей жизни – вовсе не молоденькие сучки, жеманно сдающие нам за золото свою клоаку, а эти вот тихие незаметные старухи (прим. — о служанке), чистящие наше жилище, приводящие в порядок одежду и ухаживающие за нами как когда-то родители… Они куда больше достойны любви и заботы, но мы слишком глупы, чтобы понимать это, пока они живы.
Попавший под власть желаний зависит от силы, способной их исполнить. Вполне осмысленный аргумент…
«Попасть под власть своих желаний – огромная привилегия, – отозвался гомункул. – Большинство живет и умирает под властью чужих. И даже этого не знает…»
Но мера наслаждения, доступная Эскалу (прим. — немолодой тучный, в годах), была, увы, значительно меньше, чем возможная в случае Ромуальдо (прим. — молодой, но с запущенной венерической болезнью), и это вызывало философскую печаль: человек, думал я, до самой смерти борется за торжество своих похотей, не замечая, как рассыпается под ветром времени сам каркас его пороков.
Что есть человеческий удел?
Тянуться к сладкой виноградной лозе губами в то самое время, когда чресла и живот сочатся гноем…
Чего я, собственно, хотел?
Власти над миром?
Только не этого. Даже у веронского герцога была такая куча дел и забот, что они отнимали половину дня. Да и вечера редко бывали свободны: в Вероне постоянно возникали заговоры, и приходилось лично пытать заговорщиков.
Насколько тяжелее станет эта ноша, когда под моей пятой окажется весь мир…
Богатство?
Чем больше твое стадо овец, тем быстрее ты седеешь от воя волков. Я мог получить любое количество золота и знал, что счастье и душевный покой нельзя за него купить. Когда в нищете размышляешь о богатстве, кажется, что это осуществимо. Но жизнь отчего-то превращает «свободу от забот», которую якобы можно купить за большие деньги, в ежедневный страх этих денег лишиться…
Вечная юность? В известном смысле она у меня уже была – вместе со своими непристойными радостями и французскими бедами. Но что есть юность? Пора, когда все главные удары, пинки и плевки судьбы еще впереди… Разве это благо?
Вот наказывают плетьми двух простолюдинов. Кому из них лучше – тому, кто только лег на козлы, или тому, кому осталось претерпеть всего пару последних ударов? Вопрос философский, если доверить его уму, и совсем несложный, если решать его будет поротый зад.
Что в ней хорошего, в юности? Да, состарившись, мы завидуем молодым, но это ведь не счастье молодости. Это лишь одна из бед старости. А когда мы юны, мы редко бываем счастливы. Скорее наоборот – для многих нет времени страшнее.
….
Бессмертие?
Звучит заманчиво. Но не самое ли это страшное проклятие из всех? Мой наставник-сарацин любил повторять, что нет ни одного существа, способного пережить ночь. С утра мы уже другие, а за несколько лет успеваем измениться до неузнаваемости…
Каждое утро все, чем мы были прежде, превращается в тонкую ниточку памяти. И любой император, любой папа, любой грозный владыка, если разобраться, есть просто вытаращенный на мир глаз, подвешенный на этой ниточке… Что же тогда бессмертие, как не долгая память о содеянном? Может, праведнику она и в радость, а людям нашего склада такого лучше избегать.
….
Юношество – это как бы мы сами, еще не погрузившиеся в смерть. Конечно, все существа, имеющие тело, бредут в ее хладные воды – но одни стоят в них по щиколотку, другие по колено, третьи по горло. И когда стоишь в смерти по щиколотку, часто кажется, что и впрямь ходишь по воде.
Трудно наладить борьбу с самим собой и победить голову той самой головой, над которой нужно одержать победу.
Однако не ожесточайся сердцем. Следует ежедневно умягчать дух добротой, за которую не воздастся.
14. Тренируйся так: все, чего боишься или хочешь – не твое. Так тебя крутит землица. Разводка в том, что от страха и надежды ты как лох начинаешь крутить ее в ответ. Надеешься приехать к тому, о чем тебя накрутили мечтать, хотя рама твоя приделана к земле, и никто здесь еще не перебрался никуда, кроме как на три метра вниз.
Когда люди молодые, они думают, что будут ехать долго-долго, все рассмотрят, поймут и разрулят. Когда старые, понимают, что приехали очень быстро, при этом отнюдь не стронулись с места и видели только забор, а руль был приварен к раме.
А хоть бы и стронулись. Куда б ты ни просочился, там тебе и помирать. А помирать хоть через сто лет, но все равно прямо сейчас, и никто еще не исхитрился по-другому. Постигни это до конца – и поймешь, где ты на самом деле.
Посему не бери мирского в голову и избегай умственного гноя. А если какая шлында потребует определиться, с кем ты – с гопниками или с жопниками, отвечай ей со смирением так: я – со скелетами во гробах, и ты, бедная, тоже, просто тебя глючит по дури, вот ты до сих пор и кривляешься. Это называется проблеваться и протрезветь.
17. Пусть мертвые хоронят своих спикеров, завернув их в свою повестку. Не ходи в их совет и не оспаривай их дурь, иначе они возьмут тебя с собой.
Кого назову лучшим из людей?
Приведенный к истине учителем высок и светел. Мир ему и хвала. Но ему помогал поводырь, и такой путник немногим отличается от овцы, которой повезло с бараном-провокатором на бойне.
Того же, кто совершил великий поворот, опираясь лишь на свое сердце, и дошел до света сам – именно его считаю лучшим и высшим, даже если на пути он спотыкался и шатался от выпитого.
Коньяк заметно успокаивал, и я понимал, как действует этот механизм в симуляции.
Жжение в глотке на миг отвлекает от тяжких мыслей. Ум возвращается к ним, но успевает заметить, что они не слишком обязательны – если один глоток лекарства позволяет отпустить их, зачем браться за них снова?
За подобное постижение обычные люди расплачиваются здоровьем печени или годами крутилова на ветрозоне. Нам с Ломасом было проще.
Я с вами полностью согласен. В юности я даже написал богословское сочинение на близкую тему… Называлось оно «Душа человека при капитализме». С посвящением Оскару Уайльду, которого я тогда очень любил. Прошло много лет, но мои соображения ничуть не устарели.
– О чем там было? – спросил я.
– О том, – ответил Ломас, – как капитал создает образ идеального члена общества.
– И кто же это?
– Герой любого триллера, ненасытно любящий жизнь. Если выражаться в вашей экспрессивной манере – получил по морде, выпил виски, схлопотал пулю в бок, перевязался салфеткой, дал по морде, получил по яйцам, отужинал икрой с шампанским, перерезал взвод спецназа, упал с шестого этажа, дал по уху, получил по почкам, ворвался, волоча ногу, в казино, сорвал куш, перебил охрану, наклеил пластырь на сломанный нос и, весь в кровавых ранах, унесся в закатную даль на форд-мустанге с феллирующей блондинкой на соседнем сиденье. И все это с белозубой улыбкой счастливого идиота. О чем это, по-вашему, если привлечь психоанализ?
Я пожал плечами.
– Скорость обращения капитала должна быть максимальной, – сказал Ломас назидательно. – И прибыль, соответственно, тоже. Отсюда эта бесконечная жажда приключений на свою жопу, эти кинофантазии об исцеляющей ванне (универсальный солдат), мгновенном заживлении ран и так далее. Особенно хорошо это видно в играх. Зеленые шприцы, возвращающие здоровье, чтобы героя можно было убивать по новой, помните?
Я кивнул.
– Капитализм требует, – продолжал Ломас, – чтобы мы, воя от боли, одновременно покупали себе наслаждения, иначе рухнет вся его экономика. Некоторые доверчивые граждане даже всерьез пытаются это делать…
Философ Витгенштейн в свое время изрек: «То, что может быть сказано, должно быть сказано ясно, а о чем невозможно говорить, о том следует молчать».
Я долго жил в Венеции – и помнил ходившие по городу рассказы о мандрагоре отступника , растущей на могиле повешенного еретика. Ее листьями пользовались убийцы на службе Сената и Совета Десяти, поэтому в Венеции каждый месяц вешали очередного излишне пытливого звездочета или слишком смелого богослова (некоторых даже привозили из Вероны). Но делали это не для борьбы с ересью, а для подпитки небольшого тайного кладбища, где выращивали это страшное растение.
Чернокнижники, конечно, все понимали. Если бы инквизиторы действительно преследовали те благородные и возвышенные цели, которыми кичатся на словах, еретиков бы сжигали, а не вешали. Власть лжет и лицемерит всегда, тут не ошибешься.
«Кто хозяин пшеницы, – продолжал Капо, – вырастивший ее смерд или господин, владеющий землей и семенами? Кому принадлежит монета – тому, кто отчеканил ее, или тому, кто прислал золото на монетный двор?»
Но вера рождается не на земле, а на Небе. Умникам, соблазненным мартышкиными гримасами рассудка, кажется, что росток ее змеится вверх – от материальной реальности к воображаемому духу. Но на деле он нисходит вниз, из вечного света в зыбкий земной сумрак.
Это не мы выдумываем свет из страха перед тьмой. Это свет находит подходящую земную форму и, пройдя сквозь нее, делает ее своим источником. Поэтому на земле столько разных вер, и в каждой живет и дышит истина – именно такая, какая нужна человеку. Нужна как воздух.
Верно, люди дерутся между собой из-за ее символов и убивают друг друга. Но людей убивают и за два ассария – вера тут ни при чем. Вера – это не компендиум древнееврейских сказок, а живой огонь духа. Она совершенна и чиста, как любое пламя. Несовершенны люди, устраивающие пожары.
– Лестница в Небо, – подхватил Деньков, – это вовсе не дорога могущества и силы, как думают многие. Дорога могущества не ведет даже в пустоту. Она ведет на грязное мелководье для дураков. Просто потому, что нигде в мире нет ничего сильнее и выше того, чем ты и так был с самого начала…
Почему-то эти слова поразили меня в сердце.
– А когда мальчик собрался домой, стражник объяснил ему самое главное. Дело не в человеке, спевшем эту песню, сказал он. И не в песне. Поражающие нас истории и песни, от которых выступают слезы, приходят не от людей. Даже их продавцы не знают, откуда они берутся. Но если они трогают твое сердце и тебе хочется увидеть впереди свет, это значит, что он уже горит у тебя внутри.
